lariel-istime
Раздеваться Рыжий начинает прямо с порога, роняет на пол куртку, выпутывается из наушников и шарфа, шипит проклятья в адрес шнурованных ботинок, которые никак не хотят стаскиваться нога об ногу. Рубашка остается в коридоре, на полпути между прихожей и спальней, на пороге Рыжий прыгает на одной ноге, пытаясь стянуть джинсы прямо на ходу, потому что понимает, едва он доберется до кровати, как сразу же выключится. Тут уж даже ни о каком душе речь не идет, хотя, конечно, вымыться бы не мешало, но вот только не сейчас, потом, потом все, утром.
Рыжий падает на кровать и мгновенно проваливается в сон.
Мария входит без стука, и без звонка, и без предупреждения, как к себе домой, в общем-то, открывает двери своими ключами, у нее давно уже свой комплект, он пришел когда-то, кинул связку с брелком ей на стол.
— Адрес ты знаешь. Будет нужно – приезжай.
— Я не привыкла ездить в гости к людям без предупреждения.
— Значит привыкнешь. Ну или считай что я не человек, ко мне можно, – Рыжий устраивается на подоконнике, по привычке открывает окно. Манина соседка по кабинету кривится и даже было открывает рот, чтобы выразить свое недовольство, но рыжий нахал уже оборачивается к ней, улыбается, подмигивает, женщина расплывается в ответной улыбке, ну хорош ведь, зараза, и что они в нем находят, казалось бы, и красавчиком не назовешь-то.
— Тем более что меня вообще дома застать трудно, – продолжает Рыжий, стряхивая пепел в окошко.
— Ну и смысл мне тогда в твоих ключах?
— Ну вот ты говорила когда-то, что иногда, когда устаешь, тебе хочется куда-то уехать из дома на пару дней. Если бы ты ездила куда-нибудь подальше, это было бы одно, а ты здесь по гостиницам кантуешься. Моя квартира ничем не хуже. И даже лучше – она бесплатная.
— Но...
— Не но. Непристойных предложений делать не буду, если уж самой, конечно, не захочется, ты меня знаешь. Комнат хватает, где разойтись найдется. Только учти, у меня на кухне обычно кроме алкоголя, чая, кофе и сахара ничего не водится.
— Я подумаю, – говорит Маня, прячет ключи в стол и забывает про них. Надолго.
Потом однажды, засидевшись допоздна за разбором бумаг, она натыкается на эту связку.
И почему-то решает, что время как раз пришло.
А потом долго мнется на пороге, задумавшись о том, не лучше ли все-таки постучать.
А Рыжий оказывается дома, выползает откуда-то из темноты, растрепанный, заспанный, в одних, видимо, впопыхах натянутых и даже не застегнутых джинсах, кивает ей, машет рукой куда-то вглубь коридора:
— Все там, сама, в общем, найдешь. Я досыпать, буду сильно нужен – буди, – и, зевая, уползает назад к себе. Будто все идет так, как надо. В общем-то Маня уже и сама готова поверить – так действительно надо.
Она в первый раз видит его без повязки, прикрывающей глаз, и выглядит это, мягко говоря, неаппетитно. Ей теперь вполне понятно, почему он таскает этот клочок ткани не снимая; а вот понять, почему так принципиально не ставить протез, она не может, все эти глупости про уроки для себя и память – но ведь в любом случае не забудет, так зачем же над собой-то издеваться.
Той ночью она так и не решается уснуть, пьет на кухне кофе с найденным в шкафу коньяком, смотрит в окно и удивляется тому чувству покоя и ... правильности происходящего, которое почему-то
снисходит на нее в этом чужом, в общем-то, доме.
Уже потом, спустя время, она становится спокойнее и смелее, ведет себя действительно почти что по хозяйски, обзаводится собственными домашними тапочками и уютной пижамой в розовых кроликах, и собственной кружкой со смешным котенком на боку.
А Рыжего и правда редко можно застать дома, ночами он вечно где-то мотается по своим загадочным делам, бывает что вообще не появляется, а чаще приезжает под утро, измотанный, мрачный, уползает молча под душ, а потом, замотав мокрые волосы полотенцем, сидит на кухне, как всегда на подоконнике, открыв окно, с неизменной сигаретой и неизменной чашкой кофе, – и молчит, уютно так, по-домашнему молчит. С ним всегда есть о чем помолчать. Маня признается себе, что приезжает сюда – нечасто, раз в месяц-два – не столько ради ощущения спокойствия и правильности, сколько вот ради этих утренних молчаливых посиделок, после которых становится как-то проще мириться с рутиной жизни.
Вот и в этот раз она приезжает не ради того, чтобы поторопить Рыжего с его расследованием, или чем он там занимается, – она и так знает, что он сделает все возможное, и даже немного больше, ради того, чтобы ей помочь, – нет, об этом она даже не думает, ей просто надо немного расслабиться, отдохнуть от этих дурацких последних дней, от надоедливого начальства, от мужа с его претензиями по поводу поздних возвращений с работы, от сына-двоечника с его подростковыми проблемами.
В коридоре Мария запутывается ногами в полосатом шарфе, едва не падает, что неудивительно – с нагруженными-то продуктами пакетами, у этого охламона ведь как всегда мышь в холодильнике не просто повесилась. а еще и мумифицироваться успела.
Маша качает головой, ставит пакеты на пол, аккуратно переобувается, вешает в шкаф свою дубленку, подбирает туда же шарф и куртку. Потом относит пакеты в кухню, возвращается, собирает
рубашку, джинсы – из карманов сыпется мелочь и ей приходится почти что ползком собирать рассыпавшиеся монетки, – одежду сложить на стуле, мелочь ссыпать на прикроватную тумбочку.
Рыжий спит поперек кровати поверх одеяла, подтянув колени к груди и по-детски подложив ладони под щеку, и смотрится он при этом как-то совсем как подросток, не скажешь что взрослый мужик. Маня вытаскивает из-под него одеяло, прикрывает Рыжего сверху. Он не просыпается, только вздыхает и закапывается поглубже в импровизированное гнездо.
Маня оставляет его наедине с подушками и уходит на кухню разбираться с продуктами и варить себе кофе.