04:52 

К вопросу о размножении чайных кружек

lariel-istime
Здоровенный пакет позвякивает на ходу, сколько не старайся нести его ровненько и аккуратно, а он все равно звякает, как собранные бомжом-алкоголиком на помойке бутылки, и домой приходится двигаться короткими перебежками, чтобы не попасться на глаза знакомым, потом ведь то ли от расспросов не отвертишься, то ли от слухов не избавишься.
Рыжийвстречает у подъезда, сам, видимо, только приехал, курит, как всегда, около своего мотоцикла, на небо смотрит, щурится довольно, как обожравшийся сметаны кот, соскучился тоже, видать, по солнцу и теплу.
Заметив меня, машет рукой, отлипает, наконец, от своей адской машинки, подходит.
— Что такого интересного тащишь? Секретные правительственные документы, небось? – нагло отбирает звякающий пакет, сует свой не в меру любопытный длинный нос внутрь. – О, чашечки! Их как раз и не хватало.
Подпихиваю его локтем в спину:
— Тащи, давай, наверх, не стой тут столбом.
— Ты где такого счастья натырила? – ржет по дороге рыжее чудовище, размахивая звякающим пакетом. – По офисам что ли прошлась, милостыни напросила?
— Почти, – открываю двери, заталкиваю Рыжего в квартиру, – только не по офисам, а по одному офису, своему, надо оно мне еще, по чужим ходить, своего добра хватает. Тащи это все вместе с пакетом в ванную, сейчас я переоденусь, разберусь там.
Рыжий звякает чашками в то время, как я впихиваюсь в домашние тапочки и наглаживаю соскучившихся собак.
— Боже, – комментирует Рыжий, – ты это вообще как в руки брала! На него ж даже смотреть страшно!
Подхожу, становлюсь рядом. Рыжий стоит, сложив руки на груди, в зубах сигарета, любуется на дело рук своих. А на что полюбоваться есть – по ванне расставлено около трех десятков чашек, есть среди них и битые, и надколотые, и большие, и мелкие, а объединяет все их одно: ни единой чистой.
— Ну и? – Рыжий ждет объяснений. – Зачем такое было домой тащить?
— Понимаешь, – начинаю оправдываться, – народ в офисе завел привычку у меня в шкафу складировать грязные чашки. Меня это достало, я предупредила: кто за две недели свое добро не разберет и не вымоет, у того добро пойдет на помойку.
— Ну, скажу тебе, на помойке им самое место, – подтверждает Рыжий, стряхивая пепел в одну из чашек.
— В общем-то да, – говорю смущенно. – Но мне, знаешь, жалко их стало, чашки-то не виноваты, что у них хозяйки засранки.
Мы с Рыжим переглядываемся и начинаем ржать уже вместе.
— Я их попробую отмыть, – говорю, отсмеявшись. – Кого удастся спасти, тех спасем. А остальные пойдут туда, куда и следовало: на помойку.
— Дерзай! – говорит Рыжий, оставляя меня наедине с немытой батареей. – А я, пожалуй, пойду пока чаю выпью. Пока с посудой все еще нормально.

Вечером, сидя на кухне, мы пересчитываем выживших.
Их осталось больше двадцати. Двадцать три чужих разнобойных кружки. Каждую хочется поразглядывать, думая о том, какие мысли посещали ее владельца при покупке, о чем он
думал, чем он вообще жил.
Первая пятерка, с логотипом компании, отправляется в шкаф как неинтересная, за ней – две стеклянных поллитровых кружки без узоров и еще несколько обычных однотонных
керамических.
Долго разглядываю две следующих, узкие высокие чашки, формой похожие скорее на бокалы – очень узкое дно, широкий верх, посредине чуть расширяются, почти тюльпан. На одной – зеленые яблоки, на другой – сиреневые цветы, оба рисунка потертые, полупрозрачные. Я вот раньше таких не видела, явно ведь привозные, и не жалко было такое в офис тащить и там угробить.
А вот еще одна забавная, из старого сервиза, помню, у бабушки моей еще такой был – темно-синяя с золотыми веточками тоненькими и мелкими красными ягодками, я когда-то очень любила этот сервиз и очень хотела забрать его себе, да не вышло, ни дома того нет уже, ни сервиза, одна только память осталась. Что ж, теперь вот будет эта чашка, пусть не та самая, зато точно такая же.
Рыжий сидит у стола, тычет пальцем в оставшиеся кружки, передвигает их в каком-то одному ему понятном порядке, будто в игру какую-то играет, сыпет на пол пепел с сигареты. После некоторого времени созерцания выуживает, наконец, из всего разнообразия толстую глиняную кружку, бежевую, странной пузатой формы, с черными графическими меленками на боку.
— Не будешь против, – говорит, разглядывая свою добычу, – если я у тебя это вот отберу? Больно уж зверек приглянулся.
На дне кружки надпись «Staffordshire». Ну вот уж точно – «зверек».
— Не буду, – говорю, – во-первых, они все равно ничейные, а во-вторых, они все все равно будут в моем посудном шкафу жить.
— И правда, – смеется Рыжий. – Ну, тогда наклеечку на нее нацепишь – «не влезай – отравишься».
— Твоим-то ядовитым языком точно можно отравиться.
— Правда настолько ядовитый? – удивляется Рыжий, высовывает язык и косит глазом, пытаясь рассмотреть не раздваивается ли.
Рожа получается уморительно-дурацкая, я смеюсь, пихаю его ногой.
— Не смеши меня так, помру со смеху, что делать тогда будешь?
— Что делать? – задумчиво говорит Рыжий. – Ну, для начала, красиво тебя похороню. А потом отберу все кружки. На память, так сказать.
— Издеваешься? – говорю, составляя новоприбывшую посуду в шкаф.
— Ага, – кивает радостно. – Издеваюсь чуть-чуть. Настроение хорошее, вот и тебе хотел немного подправить.
— А у меня в кои-то веки тоже неплохое. Я вот теперь знаю, откуда у людей все эти разнобойные чашки берутся.
— И откуда же? – спрашивает Рыжий, закуривая и открывая окно. – Небось все их по офисам тырят.
— Нет, – говорю шепотом, – они, представляешь, размножаются сами!
Рыжий смотрит подозрительно, будто хочет спросить, не сошла ли я с ума, по виду, вероятно, делает вывод, что не сошла, и машет на меня рукой.
— Не думай об этом лучше, – говорит. – Оставь с покое эти чертовы чашки, пусть делают, что хотят. А мы лучше покурим. И потом чаю выпьем. Из новоразмножившихся чашек.
И мы сидим на подоконнике, и курим, дожидаясь, пока закипит чайник. А закатное солнце раскрашивает завивающийся у потолка дым в яркий красно-оранжевый цвет.

URL
   

Я не курил уже ЦЕЛЫХ ЧЕТЫРЕ МИНУТЫ!!!!

главная